***

Как человека, мы способны

любить свой город или не любить.

Чему дано в одно соединить

людей живущих и когда-то живших,

архитектуру, говор, склад ума,

вечерний запах моря на остывших

от зноя улицах, где мы живем,

как на ветру, во времени своем.

Чему?

Наверно, чувству твоему

спокойствия в известняковых стенах,

автоматизму в повседневных сценах

общенья с говорливыми людьми,

привязанности к лицам и пространству,

организованному на века.

Жизнь безутешна тем, что коротка,

но здесь идет и клонит к постоянству.

 

***

 Вадиму Ярмолинцу

Когда садятся в летний день за стол,

и женщины выносят в сад салаты,

картошку, водку, свежий разносол,

мужчины наливают, и пошел

обед в беседе незамысловатой,

я подставляю рюмку и беру

свой хлеб и что положено в придачу –

я с ними не монахиня в миру

и не зверек, забившийся в нору,

а друг, к друзьям приехавший на дачу.

Я выросла и не таю обид

на то, что не умею, как другие,

весомо жить. Мне просто делать вид,

что я живу, как следует. Мой щит –

веселый нрав и помыслы благие.

Пока никто не умер из родных,

а если заболел, то простудился,

легко мне череду забот дневных

прервать, витая в облаках иных,

чем те, откуда дождь на сад пролился.

ИЗ ПИСЬМА

В тот миг посильного участья

в его лирических картинах

сочла б за счастье

Ваше «здрасте» лукавое,

Лев Константиныч!

Я повела бы Вас в Отраду,

меня ведь тоже гонит ветер

на улицы.

Свернем направо,

здесь жил когда-то некто Скведеръ

Ф.Я. – поляк, еврей иль немец,

он трехэтажный дом отгрохал

с причудами.

А дальше, в сквере,

стоит одесское барокко,

окрашенное лишь с фасада,

по стенам лозы винограда...

я Вам бы заварила чаю,

и то, что в памяти сокрыто,

возникло бы в моем молчанье,

как звук, когда строка забыта.

 

***

Не выйти в мир первопричинный,

не жить в четвертом измеренье.

На Пушкинской галдеж грачиный,

домов столетнее смиренье,

чередованье светлых пятен

и тени от листов платана…

В пласты обыденных понятий

я вглядываться не устану.

Всего полдела их разметить,

отождествить, с веками, с нами...

то, что не названо, суметь бы

назвать своими именами.

 

ТАНГО НА ТРОЛЛЕЙБУСНОЙ ОСТАНОВКЕ

Целуются, и рук не расплести.

Из ночи выйти в день они должны.

Пока не сказано «прости»,

не потеряй, не упусти...

как волосы душисты и нежны.

Мы тоже выходили поутру,

обласканы свечением ночным.

Родная, слов не подберу,

тебя я помню на ветру,

стелились волосы твои, как дым.

Целуются, не зная, что их ждет.

Тебя и наше утро не вернуть.

Троллейбус первый подойдет,

обыденная жизнь пойдет,

не ведаю, куда нам ляжет путь.

Целуются, и рук не расплести.

Из ночи выйти в день они должны.

Пока не сказано «прости»,

не потеряй, не упусти...

как волосы душисты и нежны.

 

НА ВЫСТАВКЕ ХУДОЖНИКА СИНИЦКОГО

 Олегу Губарю

Нам свойственно в служебном помещенье

хранить благонамеренность лица.

Не так уж и страшимся подлеца

доносчика и сплетника, а все же

предпочитаем о себе молчать

и говорим о модах, о футболе,

о рок-ансамблях с теми, кто моложе.

Душа заиндевеет и не сможет

в себя вглядеться, чтоб других понять

и различить, кто в здравии, кто болен.

Я встала у окна, закончив до обеда

все срочные служебные дела.

На улице шел снег, и тихая беседа,

как свежий воздух, в комнату вплыла.

О жизни разговор простой и горький

меж нас мосток доверия воздвиг,

на пробужденье заиграл нам зорьку

исповедальный русский наш язык,

обеденный подкрался перерыв,

заснеженные двери отворив.

Хотелось праздника, и белизна округи,

деревья пышные, пушистые кусты,

следов цепочки, снегопад без вьюги

слагали фон протяжной чистоты,

на нем цветет живое впечатленье,

и мы пошли с приятелем в музей.

Негромкий южнорусский корифей

встречал, еще работая пейзажи,

свой девяностолетний юбилей,

но до открытья выставки не дожил.

От раннего этюда – домик белый

в районе Мельниц, зарисован в год

пятнадцатый – до близких к нам работ

(мы помним этот берег порыжелый

и дикий пляж у кромки теплых вод)

в двух залах жизнь художника идет,

в пристрастиях и красках постоянна,

как будто ей известно наперед,

что хрупкую подробность мест

желанных

холст сохранит, а время заметет.

Мы выбрали на память по картине,

мой спутник взял Большефонтанский мыс,

я – натюрморт, накрытый к чаепитью,

и сумерки в окне. Мы обнялись

с художником по-братски, будто сами

отчалили туда, где с небесами

сливаются моря, – за край земли

уходят те, что напряженно шли.

Последний инок южнорусской школы,

как пламенеет облако вдали!

 

***

Слепнущий электрик

из «Товарищества слепых»

из пластилина не лепит

и никогда не лепил,

книг не читает, не ходит

в оперу и балет

и ищет себе не хобби,

а девушку своих лет.

Расскажет нехитрую повесть –

в деревне родители, дом,

у городских есть совесть,

а дома зовут дураком,

живет в общежитьи, в столовой

ест горячий обед,

но не с кем сказать слова,

а главное – девушки нет.

Взял бы с дитем малым,

только бы зрячей была,

горе его понимала

и за него пошла.

Что мне ему ответить

по совести городской?

Что, по сравнению с этим,

мой неуют, непокой?

Разве что выпить пива

с ним на углу у ларька,

и пожелать – счастливо,

и улыбнуться – пока...

 

***

Пенится легкое зябкое море,

полон рыбацкими лодками штиль,

море немое,

ноги омой мне, прощай и прости.

Все еще длится приморское лето,

душу втянувшее в дрему и лень,

осень согрета,

предлистопадовый празднует день.

Щедро, как встарь, плодоносит природа,

овощи стоят гроши,

спелый сентябрь помогает при родах

доброй души.

 

***

Старые названья старых улиц

помню я, как выраженья лиц

бабушки и деда.

На заросшем кладбище приткнулись

их могилы.

Затяжное лето,

как горчичник, выгревает стены

на Канатной, Малой Арнаутской,

Греческой, Еврейской, Ришельевской,

на Преображенской, Тираспольской,

на Гаванной, в Городском саду.

Сына я по городу веду.

Душно,

и роднят не только гены

с бабушкой и дедом –

вдавленным в асфальт горячим следом,

связаны вопросом и ответом,

как по-старому зовется эта

Гарибальди в выхлопном чаду.

 

***

Порционные прогулки

в санаторном переулке,

моложавые матроны,

брюки, кольца, парики.

Санаторного романа

санитарная нирвана,

освежающие ванны

и чужие мужики.

Ну а той, что не досталось

кавалера, что осталось?

Только море штилевое

да рассеянность небес,

да сплетение акаций,

да сидеть и любоваться,

и вдохнуть соленый воздух,

и подумать о себе.

Тяга к сопереживанью,

соучастью, состязанью,

лишь бы выткалась в общеньи

событийная канва.

Медленное любованье,

легкой гладью вышиванье,

отстраненное страданье,

стихотворные слова.

 

***

Популярность и доступность спорта

мне без Итона позволят шорты натянуть

и на разрыв аорты, как сказал поэт,

играть на кортах,

где играют генерал в отставке,

кандидат наук и на полставки массажист,

ответственный работник, бывший

мореплаватель

и плотник

доморощенный один философ, мой

приятель.

Множество вопросов

мы с ним простодушно разрешаем,

ни о чем неистово не споря.

С кортов, расположенных у моря,

к берегу спускаемся в согласьи,

полной грудью вдыхаем счастье

под прибой вести свою беседу

поздней осенью, когда ненастье

в средней полосе заносит снегом

земли, не лежащие над брегом,

Если б я могла о свойствах страсти,

как сказал поэт, хотя отчасти.

 

***

Июньским утром, солнечным и ясным,

Умытым дочиста ночным дождем,

оставившим на вмятинах асфальта

играющие в бликах солнца лужи

и разделившим тусклую листву

переплетенных в синеве акаций

на частые округлые листочки,

иду, прижав обеими руками

к груди большую банку молока,

и пробую найти свое лицо

в дрожащей от шагов белесой глади.

Хлебнув немного молока из банки,

и ощутив губами и нутром

литой и сладкий холодок глотка,

я точно так же телом ощутила,

что я иду июньским ранним утром,

умытым дочиста ночным дождем,

оставившим на вмятинах асфальта

играющие в бликах солнца лужи

и разделившим тусклую листву

переплетенных в синеве акаций

на частые округлые листочки.