"СЕТЕВАЯ словесность"
радует повестью Вадима Ярмолинца "Проводы". На первый
взгляд классическая "чернуха" в духе конца восьмидесятых
- начала девяностых: армия, ранний брак "под давлением
обстоятельств", алкоголизм, мордобой, травмопункт, участковый
и так далее - этакий последний из могикан. Спасает, впрочем,
ирония - в конце восьмидесятых такие тексты писали без улыбки,
даже без усмешки, плотно сжав зубы и наливаясь желчью. Здесь
же, с одной стороны, чернуха - чернухой, но, с другой стороны,
- временами очень смешно.
Кирилл КУТАЛОВ-ПОСТОЛЛЬ, «Независимая газета»
Известность к писателю Вадиму Ярмолинцу
пришла с черного хода – как к журналисту. Что касается писательской
судьбы, то дебют у него поздний. Молодой писатель – в 45 лет?
Этот парадокс скорее сам является объяснением, чем требует
объяснения: проза в первой книге Вадим Ярмолинеца «Проводы»
уверенная и профессиональная. Я так думаю, что журналистика
и была его писательской школой. Он научился не только писать,
но и заодно вычислять реакцию читателя. Отсюда трогательность,
сентиментальность и занимательность его повестей и рассказов.
Вступая в неведомое пространство нового жанра, он взял от
своей регулярной работы в газете все нужное для работы прозаика,
отбросив как балласт мишуру и злобу дня, ибо служенье муз
не терпит суеты. Конечно, как и любой писатель, он раздираем
главным творческим противоречием – между служеним слову и
служением читателю. То есть у него есть тот тайный двигатель,
тот импульс, который и отличает писателя от графомана.
Владимир СОЛОВЬЕВ
"Она окончила Куйбышевское училище
связи в 44-ом и прямо со студенческой скамьи отправилась на
фронт, который уже победно пятился на Запад..."
Да, это его почерк. Ярмолинец написал.
И ни с кем уже после этого Ярмолинца не спутаешь, и уже будешь
помнить этот писательский голос всегда.
"Он рос хорошо, и она льнула
к нему"
Я всегда думал, что свой, собственный
голос - самое важное в писательстве. В художнике, думаю, тоже.
Уже на пятой-седьмой странице книжки
я нагло перебрался из Таировского массива в апартаменты Дани
Шаца (кстати, моего любимого собеседника по жизни) потому
как вспомнил горячо любимую еврейскую коммуну на углу Варненской
и Карла Марла.
Здравствуйте, мои любимые Клара Семеновна
и Макс Борисович, на коленях которых выросла моя, теперь уже
взрослая дочь.
Он прозаик от Бога. Только немного
суетлив, немного ленив и давно влипнувший в этакую полубезнравственную,
полузастенчивую прозу - крест-накрест интеллигентскую прозу
"За Одессу".
Убрать из Ярмолинца привкус Бабеля
и Олеши - останется прозаик, которому судьба стать найлюбимейшим
писателем тех, кто настоящей-то Одессы уже и не увидит.
"Среди ее заказчиц были жены
моряков дальнего плавания, университетского декана и командующего
войсками округа..."
Это его голос. Ни с кем, ни с чем
несравнимый голос самодостаточного прозаика, тонко, тончайше
чувствующего и также ювелирно создающего художественную ткань
истинной прозы. Прозы очень самобытной, но почему-то все-таки
напоминающей одесско-московских описателей быта старой, ушедшей
Одессы.
"Гривенник скользил по залитой
пузырящейся водой мраморной стойке..."
"За пыльным стеклом вечереющее
небо набирало бархатную синеву, на которой выступали неяркие
звезды..."
Писатель пишет свой текст, и читается
это так, как говорят, нет - как разговаривают очень хорошие
знакомые и умные люди - понимая собеседника и в то же время
вслушиваясь в собственные монологи.
Да, так можно было разговаривать,
общаться с Даней Шацом.
Писать так, как пишет Ярмолинец -
это, как говорили в Одессе, - это надо уметь. Или - это надо
уметь. Что, по-моему, в данном случае, точнее.
Феномен ощущения Одессы в прозе Ярмолинца
меня просто потрясает. Он чувствует каждое дуновение Отрады,
Каролино! Писатель способен выписывать любой тон, полутон
одесских утренних пастелей.
Могу взахлеб, искренне восхищаться
этой удивительной (замечательной?) прозой и в то же время
уже почти разочаровался во многом, что покоится под обложкой
"Проводов"! Да, разочаровался. Потому что удивительную
способность создавания (созидания) интересных характеров,
пальпируя и судьбы, и психологию, как таковую, и физиологию
- писатель (как мне кажется) растрачивает себя на вещи не
очень важные для него самого.
Не глупствую упрямо, а желаю быть
искренним, признав автора единомышленником в самом процессе
творения чувствую некую читательскую свою неустроенность вот
этим самым присутствующим писательским шалопайством.
Художник!... Это я о Ярмолинце. Настоящий
мастер прозы, и пользуется гавенным материалом этакого онанизма
смаленой бяки. Жаргончик, пошлятинка, матюгон. Кровь текла
между ног, трахнул...
Это не добавляет.
В книжке есть святое - Чувство. Чувства.
Чувствительность.
Мастер настоящего писательского изыска
потребляет примитивные пригляделки-приманки.
Голой жопой теперь берут только графоманы
и евнухи.
Ярмолинец умеет делать прозу чистую,
важную и (смешно?) - нужную всем.
Да, смешно заниматься международными
отношениями и сливным устройством, в которое "мочась"
не попадает военный моряк. Все красиво, как говорят в моем
любимом городке Бершадь. Хорошо и клитор, и сучка, и хозер.
Шарма, легкости - это, поверь, дорогой коллега, не добавляет.
Поезд, этот поезд попиздил мимо нас позавчера.
И хорошо, как говорила мне Сара Соломоновна.
«Дура!... Ты запомни, в этом городе
есть три достопримечательности: это я, Потемкинская лестница
и Оперный театр..."
А?
Вот это - клитор. Писатель умеет одной
репличкой создать и настроение, и отношение, и - смешно -
внутренний иронический комфорт..
Он же гений, этот Ярмолинец. Жаль,
что он этого не понимает. А цепляется за "горошину"!...
"После душа она ляжет, и усталость
заставит ее задремать. Неясные тревожные образы будут сменять
друг друга, наполняя ее сон беспокойством, и, чтобы избавиться
от него, она откроет глаза..."
Это здорово. Два предложения, и, -
какой точный психологически важный мазок... "наполняя
ее сон беспокойством и, чтобы избавиться от него, она откроет
глаза".
В этом яркость, самобытность, талант
этого замечательного писателя.
Прелесть - проза, когда он все-таки
чист почти стерилен и по-прежнему остр, внимателен, как ястреб.
Резок, как треснувший поперек резак. К тому же меткий глаз,
и лиричен он, писатель...
Эти снимки... Эта худенькая Николь...
Проза сильная, и я вспоминаю сейчас
то Грековское училище, и обоих Соколовых - директора грековского
художественного училища и Соколова Олега, умницу, талантливейшего
художника. И Юру Коваленко; а там, там чуть подальше от грековки
и Муся, и участковый, и Горбань, Юрик, Зинуля - все очень
живые. И он - таки да - есть.
"Ну, что я могу сказать? Мол,
так и так, империалистические круги этого самого Израиля,
опираясь на поддержку..."
И так далее, и чем дальше, тем смешнее.
Писатель потрясающе знает и любит
этот город. Наверное, ему легко пишется, когда он искренен.
Да, это трудно. Но Ярмолинец искренен. Такая уж у него писательская
служба и - судьба.
"Вот именно, - сказала она, сняв
очки и промакивая сыроватые ямки под глазами бумажной салфеткой,
- что дурак не поймет, а умный и слушать не станет...
- Не понял, - не понял участковый..."
Почему же ты не смеешься?!
" - Это возьястное, Эмка... Яньше
я тоже так чувствовал. С годами это пъеходит..."
Писатель интересен в подходе к существу
своего натурщика, к жизни. В догадке своей, в предвидении
того, ЧЕГО так сладостно ожидать.
Олекса ШЕРЕНГОВОЙ
|