Борис Херсонский - стипендиат фонда Иосифа Бродского

Поэт Борис Херсонский стал стипендиатом Мемориального фонда Иосифа Бродского 2008 года. Стипендия оплачивает трехмесячное проживание в Италии.
Борис Херсонский заведует кафедрой клинической психологии Одесского национального университета. Он автор более десятка поэтических сборников, лауреат 4-го и 5-го международного Волошинского конкурса (2006, 2007), фестиваля «Киевские лавры» (2008), в прошлом году получил специальную премию конкурса «Московский счет» за лучшую книгу года «Семейный архив». Стихи Бориса Херсонского печатались в журналах «Новый мир», «Октябрь», «Арион», «Интерпоэзия», «Крещатик», в газете «Новое русское слово» и в других изданиях.
До Бориса Херсонского стипендии фонда Бродского были удостоены Михаил Айзенберг, Тимур Кибиров, Сергей Стратановский, Владимир Строчков, Елена Шварц.


– Как я понимаю, стипендия такого рода, с одной стороны, является признанием заслуг и воодушевляет, а с другой – заставляет получателя подчинить свою жизнь приятной необходимости прожить три месяца в Италии. Как вы сможете это осуществить, работая педагогом и практикующим врачом?
– В Америке каждый профессор имеет так называемый саббатикал – годовой оплачиваемый отпуск. Я думаю, что это будет нормально, если я получу один раз за 16 лет работы в Одесском университете неоплачиваемый двухмесячный «саббатикал». Три месяца я взять не смогу. На время моего отсутствия меня кто-то заменит, а по возвращении я верну долг тем, кто заменял меня. Первоначально поездка предполагала месяц в Риме, месяц в Венеции, и месяц в Болонье. Мне пришлось исключить из этого расписания Болонью.
– Вручению стипендии предшествовал выход в свет двух внушительных томов. Работа над ними не мешала основной работе – той, которая кормит?
– Лучшие поэты из тех, кого я знаю, работают. Это в Советском Союзе была такая профессия – поэт. Даже не поэт, а член Союза писателей. Поэту давали пачку квитанций из общества «Знание», что означало, что он читал лекции и стихи рабочим, которые, со своей стороны, очень любили их слушать. Потом поэт должен был ездить на строительство новых заводов, плотин, а затем в доме творчества писать об этом. Помните, как у Твардовского:

Глядишь, роман, и все в порядке:
Показан метод новой кладки,
Отсталый зам, растущий пред
И в коммунизм идущий дед.
Она и он передовые,
Мотор, запущенный впервые,
Парторг, буран, прорыв, аврал,
Министр в цехах и общий бал...

Конечно, писать стихи по этой формуле было тяжелой работой, как и всякое лицемерие. За нее надо было платить, и партия платила, а сейчас перестала. И что интересно, в наши дни старые члены СП прекратили писать как по команде. Я знаю, некоторые пытались сочинять патриотические стихи в честь новой Украины, но потом поняли, что и за это не платят. Тогда они прекратили совсем.
– А вам самому не хотелось бы оказаться в условиях, когда работе можно уделять меньше времени, а литературе больше?
– У меня такой распорядок дня, что этот вопрос передо мной просто не стоит. Я просыпаюсь рано, и у меня всегда есть два-три часа абсолютно спокойного свободного времени.
– Эти ранние пробуждения – возрастное?
– Нет, дело в том, что по окончании мединститута я работал в небольшом городке Овидиополе, который находится в часе езды от Одессы. После работы я мог уезжать домой и ночевать там, но чтобы попасть на работу вовремя, мне приходилось рано вставать. Эта привычка осталась у меня еще с того времени. Я ценю ее преимущества не только когда речь идет о стихах, но и когда мне надо писать какую-либо профессиональную статью, монографию. Все это делается только рано утром. Вечером я нетрудоспособен.
– Что движет вашей утренней трудоспособностью?
– Это внутренняя, почти непреодолимая потребность. У каждого пишущего человека есть свой заряд внутренней энергии. Одному ее хватает на несколько стихотворений, другому – на тома. При этом с качеством производительность не связана. Помните, как Фет сказал о стихах Тютчева: «Вот эта книжка небольшая томов премногих тяжелей».
– Есть ли какая-то идея, которую вы бы хотели донести до читателя через свои стихи?
– Одной идеи нет, есть несколько. То, что я пишу, можно разбить на несколько более или менее однородных пластов. Один такой проект, пока незавершенный, называется «Там и тогда». Я планировал написать несколько циклов стихов, один из которых посвящен Китаю эпохи императора Цинь Ши Хуан Ди, второй – Иерусалиму первого века нашей эры, третий – средневековью, четвертый – Советскому Союзу. Пишущий и переживающий события разных эпох – один и тот же человек, с теми же проблемами и теми же взглядами на то, что его окружает. И то, что его окружает, очень сходно. Это один из проектов, цель и идею которого можно сформулировать так – показать единство человеческих проблем и единство человеческой природы.
– В каком состоянии эта работа?
– Китайский и средневековый циклы завершены, иудейский в значительной мере разработан, советский – опубликован, но пока не собран так, как этого требует стоящая передо мной задача.
– Откуда такой интерес к китайской культуре и истории?
– Китайская цивилизация, как мы все это понимаем, находится сейчас на огромном подъеме. И если Солженицын в своем знаменитом письме к вождям писал о китайской угрозе, имея в виду военную угрозу, то сегодня демографическая экспансия Китая может достичь того же самого результата. Но мой интерес к китайской цивилизации связан прежде всего с любовью к китайской поэзии, к китайской истории.
– Какие усилия надо предпринять поэту из провинциального города, чтобы начать постоянно печататься в толстых столичных журналах, издавать книги в ведущих российских издательствах?
– Вероятно, если бы меня печатали в Одессе, я бы никогда и никуда не стремился. Как говорят китайцы, смотри на провал как на новую возможность. Пишущий поэт в поисках подходящей творческой среды всегда начинает серьезно думать о публикациях, активней пользоваться Интернетом, связываться с людьми, которые кажутся близкими по духу, завязывать знакомства.
– Когда же происходит прорыв, переход от издания небольших сборников за свой счет к выходу тома в таком престижном издательстве, как «Новое литературное обозрение»?
– Ты пишешь стихи. Ты общаешься с людьми по поводу этих стихов. Потом тебя приглашают выступить на биеннале. Там ты знакомишься с новыми людьми. Потом в журналах появляются твои подборки. Затем тебе предлагают издать книгу. По прошествии какого-то времени книга выходит. За ней следует ряд рецензий, достаточно сочувственных и глубоких, после чего выходит вторая книга. Но что важно – и тут я должен вернуться к нашему разговору о продуктивности, – может быть, то, что тебе что-то предлагают, это случай, удача, но для реализации этого шанса ты должен иметь что-то в запасе, и это должно что-то собой представлять.
– Не так давно в журнале «Крещатик» вышла ваша статья, где вы, как мне показалось, оправдывались перед теми, кто «уличал» вас в подражании Иосифу Бродскому. Стоило ли?
– Бродский – один из моих наиболее любимых поэтов. Имеется ли в моих стихах зависимость от Бродского? Думаю, что в некоторых имеется. Но далеко не во всех. Я много пишу верлибром, и здесь ни о каком влиянии Бродского не может быть и речи. Мне кажется, что речь идет не совсем о влиянии на меня поэтики Бродского. Просто мы жили в одно и то же время, смотрели на одни и те же вещи и, наверное, смотрели одинаково. Однажды мне сказали, что я написал о том, о чем не успел написать Бродский, и, стало быть, написал за него. Я думаю, что быть реинкарнацией Бродского – величайшая честь.
К сожалению, в наши дни бродскофобия или солженицынофобия стали своего рода пропуском в некоторые приличные дома. Попробуй скажи, что ты любишь Солженицына, попробуй скажи, что ты любишь Бродского! Между тем я считаю Солженицына великим писателем, мне нравится его архаичный, ломаный язык, такого языка нет ни у кого. Не говоря уже о том, что этот человек перевернул воззрения Запада на Советский Союз.
– Мне кажется, что его воздействие на умы советских людей тоже трудно переоценить.
– В Союзе Солженицын коснулся очень тонкой прослойки. Его обвиняют в том, что он развалил Советский Союз, но, по-моему, это обвинение чрезмерное. Солженицына читало очень немного людей, и эти люди не решали судьбу страны. Просто в какой-то момент собралась местная номенклатура, которой надоело писать отчеты в центр и ходить на партсобрания, но при этом очень хотелось покупать хорошие тачки, жить и не бояться. Помните, как незадолго до развала СССР какого-то питерского обкомовца отлучили от должности за то, что он приобрел теще «мерседес»? Как можно было наказывать за такой во всех отношениях похвальный акт любви к теще, просто непонятно! А главную свободу в конечном итоге получили не интеллектуалы, а те, кто делил. Вот они получили все. Интеллектуалы тоже получили, да скоро позабыли. Это была великая номенклатурная революция. Посмотрите, кто стал руководителями независимых стран. Высшие чины коммунистической иерархии, а не диссиденты. Как говорила Елена Боннер, все наши демократы это либо генерал КГБ, либо секретарь обкома!
– Вернемся к литературе. Вы бы могли назвать те вехи, по которым двигались в литературе, обретая собственный голос?
– Это был совершенно стандартный набор: Пушкин, Тютчев, Блок, Мандельштам, Пастернак, Ахматова, Цветаева, Бродский. Что отличает мой набор от стандартного – это любовь к авторам 18-го века: Державину, Ломоносову, Сумарокову, Хераскову. И еще – любовь к церковнославянскому языку, чтение текстов на этом языке.

– Существует ли сегодня какой-либо круг поэтов, к которым вы причастны стилистически, мировозренчески?

– Такой круг поэтов есть и все эти поэты – мои друзья: Алексей Цветков, Владимир Гандельсман, Бахыт Кинжеев, Сергей Гандлевский. В плане причастности к этому кругу я могу назвать себя счастливым человеком.

– Ваши переводы Йейтса – единичный случай или поэтический перевод – постоянная составная вашей работы? Насколько вообще иноязычная поэзия повлияла на вас?
– Я знаю поэтов, на которых англоязычная поэзия оказала просто решающее влияние. На меня если и оказала, то опосредованно, скорей всего через Бродского. Что до переводов, то я занимался ими всегда и занимаюсь сейчас, хотя и в небольшом объеме. Муза не должна постоянно держать тебя за горло и требовать создания только оригинальных стихов. Если ты чувствуешь какую-то стагнацию, перевод помогает сохранять форму. Так было у многих поэтов, хотя порой эта стагнация была вынужденной. Нередко поэты выдавали собственные произведения за перевод. Никто, кажется, не знает, с какого языка переведена эпиграмма Маршака:

Мятеж не может кончиться удачей,
в противном случае его зовут иначе.

– Каким вы видите свое пребывание в Италии?
– Получив стипендию, я спросил у душеприказчика Бродского Анн Шеллберг, есть ли у меня какие-либо обязательства перед фондом. По-английски ее ответ прозвучал очень просто: «Нave a good time!». И это именно то, что я собираюсь сделать: хорошо провести время. Месяц в Риме означает, что я смогу побывать в Ватикане и, если повезет, – на мессе. Я хочу побывать, и не раз, на Вилле Боргезе и смотреть на картины не по две минуты, как обычно делает взмыленный турист. Одним словом, не набить торбу впечатлениями, а что-то увидеть и вжиться в это.

Вопросы задавал
Вадим ЯРМОЛИНЕЦ

Опубликовано в "Новом русском слове" 16 августа 2008 г.