Одной из причин войны между Лузановкой и Люстдорфом стало возведение на границе двух районов, проходящей по аркадийскому пляжу, мемориальной стены в честь героев-подводников капитана Маринеску. Отношение к этой стене у жителей пограничных районов было диаметрально противоположным. Лузановцы постоянно проводили у стены общественно-политические мероприятия с речами, возложением цветов и церемониальными салютами. Со стороны же Люстдорфа к стене поставили мусорные баки. А чего вы ждали от немецких колонистов, чьих дедов Маринеску топил с маниакальным даже для военного времени энтузиазмом? Санитарные суда находились под защитой международных соглашений, но Маринеску заявил, что он лично этих соглашений не подписывал. Теперь представьте себе эту стену: с одной стороны – черный мрамор со строгими рядами золотых имен, с другой – истекающие зловонным соком урны с ползущими через края арбузными корками, промасленными газетами и зудящими над ними роями волосатых мух.
Катализатором конфликта стало появление на мемориальной стороне стены белой надписи «Миф, труп, хуй!» Солнечным первомайским утром она предстала взорам остолбеневших лузановцев, которые явились сюда на праздничный митинг. Тут же на пляжном песке лежали орудия преступления – мятое ведро с остатками известкового раствора и уже засохшая макловица.
Кто сделал надпись – неясно, но еще до начала официального расследования, никто не сомневался, что авторство принадлежит тем же негодяям, которые превратили свою сторону мемориала в зловонный мусорник.
Но и это хулиганство было бы забыто, еслти бы только хамская надпись не попалась на глаза майору пограничной службы Витктору Никифоровичу Пундику. Это был малоприметный мужчина 51 года, которому власти Лузановки доверили береговое орудие под названием Большая Сима. Гигантскую гаубицу отлили на том же заводе Круппа под Карлсбадом, где появилась на свет ее родная сестра – Большая Берта, прославившаяся в годы Первой мировой войны.
Направляясь в тот день на службу в вихляющем красными бедрами трамвае 18-го маршрута, майор Пундик обратил внимание на сидевшую перед ним пару – бритоголового нубийца и его подругу, крепко сколоченную молодую девку, которая, судя по тевтонской белизне кожи, родилась и выросла в Люстдорфе. Майор, ценивший, в связи со спецификой службы, все крупное, не мог не заметить весомость ее литых бедер, плечей, груди. Пальцы у нее были как молочные сосиски. Одну ногу она достала из мелкой и широкой лаковой туфли и эта нога была большой и твердой, как у бронзового памятника. Майор Пундик подумал, что если бы каким-то образом, он еще не знал каким, отделить от тела девки ее ногу и, взяв двумя руками за щиколотку, орудовать как палицей, то таким орудием можно было бы наломать немало дров. А если бы, скажем, попросить такую женщину встать в позу «мама моет пол», то он бы возле нее смотрелся как лилипут возле коня той породы, которая зовется владимирским тяжеловозом.
Чтобы сделать такую, похожую на владимирского тяжеловоза, женщину, счастливой, нужно было крепко попотеть. Мало того, что попотеть, нужно было еще располагать таким поршнем, который пришелся бы по диаметру соответствующему цилиндру в ее, так сказать, конструкции. Тут нужна была тяжелая артиллерия и долговременный обстрел, потому что одним снарядом такие укрепления было не свалить. Если бы его и допустили к боевой операции такого рода, то лишь с тем, чтобы запустить в небо сигнальную шутиху. Пошипев и рассыпав за несколько секунд запас мелкой искры, такая тут же падает ниц, уступая дорогу настоящему сражению.
Другое дело нубиец! Он был той же крупнокалиберной породы, что и его подруга. Обняв ее роскошные плечи правой рукой, в левой он держал ее руку. Если ее пальцы напоминали бледные молочные сосиски, то его – с огромными розовыми ногтями – краковскую кровяную колбасу. Эти пальцы нежно и неутомимо мяли друг друга и майор Пундик представил как женщина ласкает этими пальцами хвост нубийца. Он не сомневался, что у того был хвост. Иссиня-черный как баклажан, но не очень длинный, приблизительно до колена. С замершим сердцем майор представил, как этот хвост подрагивает нетерпеливо, как тянется к теплу большой мягкой руки.
Потомство у таких любовников тоже должно было быть крупным, и о нем можно было бы сказать: кровь с молоком. И со временем эти дети превратились бы во взрослых особей женского и мужского пола с могучими поршнями и такими же вместительными цилиндрами, которые жили бы своей интенсивной жизнью умных и высокопроизводительных машин будущего. И в этом будущем таких как майор Пундик родные люстдорфской шиксы могли бы назвать унтерменчами, а люди его круга – шмакадявками, какие обычно возникают при скрещивании шмоков и козявок.
Осознание собственного ничтожества опустилось на майора Пундика таким тяжелым покрывалом, что он задохнулся. На следующей остановке он пробкой вылетел из трамвая и дошел до батареи пешком, опоздав минут на 10 и напоровшись на удивленный взгляд дневального. Приняв вахту, он сделал соответствующую запись в журнале дежурств и, взяв бинокль, поднялся на смотровую площадку. Он увидел пустую, словно накрытую синей скатертью, поверхность моря, причал с пришвартованным к нему катером «Яша Г», пляж с разбросанными там и сям телами курортников и, наконец, черный мемориал Маринеску с белой надписью на нем: «Миф, труп, хуй!»
Прочитав эти слова, он понял, что они относятся непосредственно к нему. Слова звучали ни больше и ни меньше, чем эпитафией ко всей его жизни. Виктор Никифорович прозрел: должность сторожа совершенно бесполезной груды металлолома на берегу забытого приличными людьми моря была лишена всякого смысла. Потенциальный враг терпеливо изматывал его вероятностью готовящегося нападения, миротворческие усилия агентов Лузановки в ООН нейтрализовали опасность, он брился опасным лезвием, стирал обшлагом отпечаток пальца с лакового козырька фуражки, обедал в офицерской столовой, развешивал на стуле возле узкой койки форму, выкуривал у открытого окна последнюю за день сигарету, спал без сновидений, снова брился. Не менялось ничего, кроме лица в зеркале над отливом. Оно медленно, но неумолимо стремилось стечь туда же, куда текла мыльная вода с его седеющей щетиной. Уходя, он не оставлял ни потомства, ни даже мимолетного воспоминания о себе. В связи с этим у него возник план, который он, опасаясь поддаться опасениям или укорам совести, поторопился выполнить немедля.
«Орудие к бою!» – скомандовал майор Пундик и поправил поясной ремень.
Батарея ожила, сперва неуверенно, потом оживленно затопали сапоги проснувшейся прислуги, загудели моторы, тяжело вздохнув, Большая Сима отвернулась от моря, загремели подъемные цепи, снаряд, гулко прокатившись по транспортеру, лег в приемник, лязгнул затвор, золотой купол Оперного проехал и остановился в перекрестье. Все на секунду замерло в тревожном ожидании: кроны платанов, ржавые крыши, голуби на карнизах, дети на качелях, протянутая рука Дюка, попрошайка у его ног, и возвышающийся над городской панорамой купол единственной достопримечательности сонного города.
«Пли!» – скомандовал майор, ощутив через секунду, что оказался в некой незримой лакуне, из которой сама Судьба, перед тем как оглушительно расхохотаться над своей очередной штуткой, одним могучим вдохом отсосала воздух и звук. И оставаясь еще в этом нереальном пространтстве новой жизни, Виктор Никифорович ощутил, как земля под ним страшно содрогнулась, а в штанах стало сперва жарко, а потом тепло. Раскрывая судорожно рот, чтобы вернуть на место барабаные перепонки, он увидел, как на золотом скате возникла черная рана, из которой рванулся во все стороны раскаленный бело-желтый сгусток, сменившийся торопливо потянувшимся к небу столбом густого черного дыма.
