Работа в нашей нью-йоркской газете «Новое русское слово» — тяжелый физический труд. Причем ручной. Если сложить все написанные мной статьи, то по объему выйдет больше, чем у Эмиля Золя и Чарльза Диккенса вместе взятых. Без шуток! Один раз я так изнемог от этой каторги, что решил устроиться на телевидение. Диктором.
Мне казалось, что я отвечаю двум главным требованиям телевидения.
Во-первых, проработав 20 лет в газете, я хорошо разбираюсь в политических реалиях. Знаю по имени и в лицо всех мировых руководителей. Могу, не спотыкаясь, читать самый насыщенный терминологией текст: Морис Лакруа предпочитает самый плохонький кортон-шарлеманж любому шатенев-дю-папу.
Второе требование для любого телеработника — внешность. Я лично не очень высокого мнения о своей внешности. Почему, объясню ниже, но в данном конкретном случае я решил положиться на мнение жены, которая считает меня редким красавцем. Я много лет принимал это мнение за шутку, особенно когда оно звучало при посторонних, но тут решил, что мне подвернулся просто отличный случай проверить ее объективность.
Перед тем как перейти к рассказу о телепробе, хочу объяснить, на чем основывалась моя неуверенность в себе. Я с детства был болезненным мальчиком. Знаете, поздний ребенок, сотрясение мозга в 12 лет, пиэлонефрит в 14 лет, ни одной зимы без ангины с гриппом. А мой папа был физкультурником. Обливался холодной водой у колонки во дворе, поднимал гири, играл в футбол и ездил на мотоцикле, пока мать не запретила. Об этом стоит рассказать отдельно.
Однажды он переезжал на мотоцикле через железнодорожное полотно. А мать была на заднем сиденье. Чтобы проскочить под опускающимся шлагбаумом, он поддал газу, отчего на рельсах их сильно подбросило. Из-за этого моя бедная мама вылетела из седла. В дыму и треске мотора папаша не заметил потери, поэтому из-под надвигающегося поезда ее вытащил другой мужчина. Однако она, восстановив способность говорить и ходить, только поблагодарила его и вернулась к моему папе.
Не последнюю роль в этом решении сыграло то, что отец был сложен как греческий бог. Таких так просто не бросают. Чтобы вы поняли, что я не преувеличиваю, расскажу одну историю.
Раз мы были с ним на пляже на Шестнадцатой станции Большого фонтана. Мы много плавали, потом я прыгал с его плеч в воду, наконец пошли на берег. И вот когда мы выходили из воды, я увидел идущую нам навстречу мать моей одноклассницы Виты Жухевич. Вита Жухевич в моем представлении была самой красивой девочкой в моем классе. А ее мать была самой красивой мамой из всех, приходящих к нашей школе, чтобы забрать детей после уроков. Она была голубоглазой блондинкой с самым аристократическим носом, который я когда-либо видел в нашем городе, а в нашем городе с аристократическими носами были-таки большие проблемы. Помимо этого, все, что у Виточки только едва намечалось, у ее мамы уже цвело таким пышным цветом, что смотреть на нее спокойно мог только мертвый. Короче, когда мы выходили из моря, а мать Виты Жухевич только входила в него, взгляд ее просто прикипел к физкультурной груди моего папы, к его мощным плечам, к его мускулистым рукам. Он произвел на нее такое впечатление, что она даже не смогла пролепетать что-то приличествующее моменту, типа: «Здравствуй, Димочка, жалко, что я Виточку не взяла с собой, вы бы тут в песочке поиграли! А это твой папа? Очень приятно познакомиться!». Какие там, к чертям собачьим, Димочка и Виточка?! Перед ней выходил из морской пены такой сногсшибательный самец, что она, кажется, готова была схватить его в охапку и утащить в ближайшие кусты.
Теперь, представляя себе моего папу, я думаю, вы легко поймете, как остро он воспринимал то, что я не был похож на него. Не то чтобы он подкалывал меня расхожими шуточками типа «засушенный Геракл» или «борец-бамбула выжал две ножки от стула», нет, он просто вел постоянную кампанию за мое посильное совершенствование. Например, я сидел за столом и делал уроки, а он лежал на диване и читал газету. Вдруг он говорил:
— Дима, выпрями спину!
Он не видел, как я сижу, но он знал. Садился я обычно нормально, но через минуту-другую сползал со стула так, что плечи у меня почти касались сиденья. Мне было так удобно. Я выполнял его требование, а через пять минут он напоминал о себе снова:
— Дима, не сутулься!
— Откуда ты знаешь? — злился я. — Ты же не видишь!
— Я слышу, — объяснял он. — Ты сдерживаешь дыхание, а потом делаешь такой тяжелый выдох, как будто ты болен. Это потому, что ты согнут. У тебя не развиваются легкие. У тебя в мозг не поступает кислород.
И все в таком духе...
Я ненавидел его за это. Я сидел так, как мне было удобно. И со временем я научился сидеть так, как мне удобно, не привлекая его внимания. А может быть, ему просто надоела эта бесполезная борьба. Он перестал дергать меня, но ощущение своей неполноценности у меня осталось. И это несмотря на то, что, кроме него, то, как я сижу или дышу, никого не волнует. Мое начальство, например, не заботит ничего, кроме моей производительности, а произвожу я — будь здоров! Столько, что в один прекрасный день решил пойти и попробовать устроиться на телевидение.
И вот я надел белую рубашку, галстук в белый горошек и синий пиджак. Меня встретил внимательный молодой человек в стильных очках без оправы. Я коротко рассказал ему о себе. Он сделал несколько заметок в блокноте. Потом он провел меня на съемочную площадку. Меня усадили за стол, который почему-то стоял ко мне торцом, при этом угол его был срезан. Передо мной стоял так называемый промптор — ящик с экраном, по которому двигался текст новостей.
Техник прикрепил к борту моего пиджака микрофон. Девушка припудрила мне щеки, объяснив, что иначе они будут блестеть под прожектором. Мне сказали, что я могу начинать читать текст, как только над промптором зажжется красная лампочка. Текст будет двигаться в том же темпе, в каком я буду читать, поэтому я должен выбрать деловой, но неторопливый ритм. Меня попросили сесть поудобнее, не напрягаться и не волноваться.
Я сел. Поправил галстук. Провел ладонью по волосам. Лампочка зажглась. Я начал читать. Текст пошел вверх. Я прочел одну за другой с полдюжины телеграмм, после чего лампочка погасла и текст остановился. В студии появились люди. Парень в стильных очках сказал, что сейчас они посмотрят пробу.
Он и еще несколько человек ушли в соседнее помещение за стеклянной стеной, где мигали лампочки и светились экраны.
Я остался доволен собой. Телеграммы я прочел блестяще. Умело произнеся все имена собственные. Я все их знал по газетной работе, знал вообще о чем говорил, поэтому речь моя звучала совершенно естественно. Мне не терпелось услышать заключение. Я отстегнул микрофон, пересек темную студию и ступил за стеклянную перегородку. Несколько человек стояли у экрана, по которому, видимо, шла запись моего выступления. Я тихо приблизился. На экране, действительно, был я. Но запись шла беззвучно, я просто открывал рот. Бодро, но беззвучно. Что и как я говорил, видимо, абсолютно никого не волновало. Абсолютно! Их волновало то, как я выгляжу. Наконец парень в стильных очках сказал:
— М-да. Головку он не держит.
Я так же неслышно вернулся к столу и дождался, когда мне вежливо сообщили, что отснятый образец покажут начальству, после чего мне позвонят.
Я продолжаю работать в газете, где, как уже говорил, никого не волнует, как я сижу, дышу или держу головку. Газету волнует только моя производительность. Хотя я по-прежнему считаю, что чем столько писать, лучше читать вслух написанное другими. Но для этого мне нужно было слушать моего покойного папу!
