Время необратимо. Воротить прошедшее время человеку не дано. Но воротиться в прошлые годы - это во власти человека. Воротиться, чтобы все увидеть и пережить так, как будто все происходит в сей момент у нас на глазах. Для полного эффекта необходима только малость: талант. В идеальном случае талант художника. У Вадим Ярмолинеца, автора рассказов последних лет минувшего века, талант на каждой странице его книги «Проводы».

Аркадий ЛЬВОВ

"СЕТЕВАЯ словесность" радует повестью Вадима Ярмолинца "Проводы". На первый взгляд классическая "чернуха" в духе конца восьмидесятых - начала девяностых: армия, ранний брак "под давлением обстоятельств", алкоголизм, мордобой, травмопункт, участковый и так далее - этакий последний из могикан. Спасает, впрочем, ирония - в конце восьмидесятых такие тексты писали без улыбки, даже без усмешки, плотно сжав зубы и наливаясь желчью. Здесь же, с одной стороны, чернуха - чернухой, но, с другой стороны, - временами очень смешно.

Кирилл КУТАЛОВ-ПОСТОЛЛЬ, «Независимая газета»

Известность к писателю Вадиму Ярмолинцу пришла с черного хода – как к журналисту. Что касается писательской судьбы, то дебют у него поздний. Молодой писатель – в 45 лет? Этот парадокс скорее сам является объяснением, чем требует объяснения: проза в первой книге Вадим Ярмолинеца «Проводы» уверенная и профессиональная. Я так думаю, что журналистика и была его писательской школой. Он научился не только писать, но и заодно вычислять реакцию читателя. Отсюда трогательность, сентиментальность и занимательность его повестей и рассказов. Вступая в неведомое пространство нового жанра, он взял от своей регулярной работы в газете все нужное для работы прозаика, отбросив как балласт мишуру и злобу дня, ибо служенье муз не терпит суеты. Конечно, как и любой писатель, он раздираем главным творческим противоречием – между служеним слову и служением читателю. То есть у него есть тот тайный двигатель, тот импульс, который и отличает писателя от графомана.

Владимир СОЛОВЬЕВ

Он прозаик от Бога. Только немного суетлив, немного ленив и давно влипнувший в этакую полубезнравственную, полузастенчивую прозу - крест-накрест интеллигентскую прозу "За Одессу". Убрать из Ярмолинца привкус Бабеля и Олеши - останется прозаик, которому судьба стать найлюбимейшим писателем тех, кто настоящей-то Одессы уже и не увидит.
"Среди ее заказчиц были жены моряков дальнего плавания, университетского декана и командующего войсками округа..."
Это его голос. Ни с кем, ни с чем несравнимый голос самодостаточного прозаика, тонко, тончайше чувствующего и также ювелирно создающего художественную ткань истинной прозы. Прозы очень самобытной, но почему-то все-таки напоминающей одесско-московских описателей быта старой, ушедшей Одессы.
"Гривенник скользил по залитой пузырящейся водой мраморной стойке..."
"За пыльным стеклом вечереющее небо набирало бархатную синеву, на которой выступали неяркие звезды..."
Писатель пишет свой текст, и читается это так, как говорят, нет - как разговаривают очень хорошие знакомые и умные люди - понимая собеседника и в то же время вслушиваясь в собственные монологи.
Писать так, как пишет Ярмолинец - это, как говорили в Одессе, - это надо уметь. Феномен ощущения Одессы в прозе Ярмолинца меня просто потрясает. Он чувствует каждое дуновение Отрады, Каролино! Писатель способен выписывать любой тон, полутон одесских утренних пастелей.

Олекса ШЕРЕНГОВОЙ